© 2019. Творчество архитектора-художника Георгия Пионтека. Сайт создан на Wix.com

ГЕОРГИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ И ГАЯНА ГАЛУСТОВНА В 1970-Е ГГ.

(ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ ВАЛЕНТИНЫ СТЕПАНОВОЙ

"ЖЕНСКИЕ МЕЧТЫ" (ТОЛЬЯТТИ,2014))

 

 

Наши учителя – великие филологи-классики

 

… О нашем кураторе надо сказать отдельно. Гаяна Галустовна была удивительной женщиной! С юмором, здравомыслящей, любящей нас абсолютно по-родственному. Весь курс завидовал нам, что у нас куратор, как «мать родная». Иногда Гаяна Галустовна ходила с нами на некоторые экзамены, особенно сложные. Политэкономия, научный коммунизм, литература XIX века, и т.п. (из-за объёмов и большой строгости экзаменаторов). И хотя другие группы завидовали нам, мы же очень скоро стали тяготиться излишней опекой, как это бывает у подростков, когда мать любит ходить часто в школу и там нахваливать любимое чадо. А Гаяна Галустовна вела себя именно так. Она рассказывала экзаменатору, пока мы готовились, что студенты классического отделения загружены как никто на факультете: свои предметы очень сложные - латинский, древнегреческий, с первых дней и так до конца, теперь чтение авторов каждый день. Так ещё и вторая специальность - русский язык, почти в том же объёме, что и на русском отделении. И это ещё не всё! Есть ещё на наши головы и медицинская кафедра (военная подготовка). Из-за чего один день недели мы проводили в Смольном институте, а все предметы были спрессованы на другие пять дней по пять-шесть пар в день. Всякому экзаменатору оставалось только осуждающе трясти головой в сторону несправедливых программ, так перегружающих классиков. И, может быть, с какой-то большей лояльностью принимались у нас экзамены, чем и вызывалась эта нездоровая зависть сокурсников. На втором уже курсе, зимой, мы стали откровенно роптать и прямым текстом просить не опекать нас, так как это было делом лишним. В нашей группе намечался отсев слабых. Из одиннадцати человек нас осталось четверо; трое перевелись

на другие отделения, остальных исключили.

 

Автор учебника, прекрасный лектор, она в тёплое время года ходила в стареньких стоптанных, самых скромных туфлях, а зимой в войлочных сапогах. Выглядела Гаяна Галустовна при этом всегда великолепно! С причёской ей повезло, у неё были вьющиеся от природы волосы, и неизменный маникюр с неброским светлым лаком подчёркивал элегантность её облика даже в простом платье. Всегда с неизменной доброжелательной улыбкой на лице и в умных проницательных глазах. Цветы, украшавшие кафедру, были результатом её стараний. Поливать она тоже не доверяла никому, если только налить воды для отстаивания. «Они привыкли к моим рукам», - как-то сказала она мне, не давая полить стоящие на шкафу цветы в горшках, а была ниже меня на голову.

 

Часто нас сопровождал её экстравагантный муж. Это был человек неординарный. «Большой ребёнок», - так называет моя подруга - психолог подобных ему людей. Он был художником-архитектором, часто без работы, с массой идей. Очень энергичный, он был вхож во все общества города Ленинграда; «Зашиты природы», «Друзей Африки» и многих-многих других. По его версии, его не брали на работу «за графу, за пятую», то есть за еврейское происхождение. Но вряд ли из-за неё, так как я видела, что другим способным людям эта национальность не мешала делать карьеру. Дело было, видимо, в нём самом. Один его незаурядный вид чего стоил: ходил он в укороченных брюках с оригинальными заплатками в виде «очков» сзади, заношенных рубашках и со стареньким рюкзачком за плечами, эдакий Жак Паганель. Внешне он походил на Карла Маркса, такие же у него были шевелюра и борода, даже черты лица. Одна продавщица так и говорила, когда мы с кураторшей ходили по магазинам Васильевского острова: «А где же ваш Карл Маркс?» При этом обширная эрудиция Георгия Владимировича поражала, он мог часами говорить об истории какого-нибудь дворца или особняка или его владельцах. Однажды он отправился в составе одного из этих обществ на симпозиум в Финляндию на велосипеде. Когда путешествие закончилось, он позвонил с Московского вокзала, как мне рассказала Гаяна Галустовна, и сказал жене:

 

- Гаяша, ты представляешь, какие там дороги замечательные, что даже я на своём битом велосипеде мог продержаться неделю, а сломался вблизи Ленинграда, - тут наш путешественник заплакал.

 

Вот такой это был трогательный, искренний человек. Когда я была студенткой, они приехали к нам в гости в село, где я жила у родителей. Я в то время отсутствовала, поехала покупать себе рюкзак для раскопок в Херсонесе. Эти колоритные люди шокировали мою младшую сестру, с которой мы похожи. Ей было лет двенадцать, от робости она лишилась речи, увидев живьём дяденьку, похожего на одного из классиков марксизма-ленинизма.

 

- Девочка, ты не сестра Вали Степановой? - Нина молчит.

 

- Гаяша, - обращается он к жене, - наверное, это какая - то немая девочка.

 

Тут к Ниночке вернулась речь и она подтвердила, что приходится мне сестрой. На другой день все, кроме меня, пошли в лес за грибами. А я должна была готовить обед. Георгий Владимирович нашел в лесу какой-то большой гриб, похожий в среднем на чагу или шампиньон. На самом деле это было ни то, ни другое. Он спросил у Гаяны Галустовны какой-нибудь платок, чтобы завязать гриб и отвезти его в институт в Ленинграде. Раздосадованная кураторша сказала ему, что он носится с этим грибом как с писаной торбой и говорит ерунду.

 

- Ну точно, Гаяша, у них такого нет, - говорил он тоном увлечённого подростка.

 

Так как гриб не влезал в носовой платок, мать дала ему большой головной ситцевый платок, а Гаяна Галустовна, курившая во дворе, смеялась, снисходительно на это глядя. Обед, приготовленный мной, он хвалил с необычайным жаром, приговаривая, что я не только главная и первая красавица нашей группы, но также умница и умелица готовить вкуснейший обед, какого он в жизни своей не пробовал. От смущения я не знала, куда деться, так как за всю свою жизнь я не слышала сразу столько комплиментов в свой адрес. Ещё мне нравился его юмор. Он был мастером какого-то парадоксального юмора.

 

Как-то раз кураторша предложила мне, в бытность учёбы в аспирантуре, поработать на ленинградском радио. Там бывшая её студентка с факультета журналистики работала в отделе детских программ и предложила ей написать сценарий для цикла детских передач. Она рассказала своему начальству, что есть лектор из ЛГУ, автор учебника по античной литературе, и тот согласился пригласить специалиста. Но Гаяна Галустовна была убеждена, что у меня это получится лучше, так как она видела на сцене Волгоградского университета, когда была у меня в гостях в 1981 году, мой сценарий в студенческой постановке. Надо было написать познавательного типа программу об античной культуре для малых детей, чтобы им было интересно. Мне пришлось писать много вариантов сценария, так как ей вроде бы поначалу нравилось всё, но на постоянно заключала в конце встречи: «Разверните немного иначе». Я разворачивала его и так и эдак и устала от этого порядочно. Кураторше и Георгию Владимировичу нравилось абсолютно всё, и они очень скоро стали возмущаться её поведением. Гаяна Галустовна говорила и вовсе жёстко, что

она, когда была её студенткой, производила впечатление «полной идиотки». «По блату, видимо, устроилась», - констатировала она и тут же затягивалась сигаретой: слов у неё уже не хватало.

 

О чём был сценарий? Я придумала историю про мальчика и девочку, у них дедушка профессор по античной культуре, в его кабинете много интересных вещей, книг. На столе находилась бронзовая фигурка Гермеса, развязывающего сандалию. Внучка Маша берёт книгу со стола и рассматривает картинки об устройстве греческой школы, палестры. В кабинете много пыли, вдруг Гермес чихает и начинает разговаривать с детьми. Ему захотелось показать им, как всё это выглядело в Греции. А так как он «быстр, и скор, как

мысль» (по определению в Гомеровских гимнах), то он мгновенно переносит детей в Древнюю Грецию, а там поле деятельности героев и моей фантазии было обширно. Кстати, когда у меня появятся внуки, через пятнадцать лет после этого времени, двойняшки, Маша и Вова, их назовут сын и невестка, не советуясь ни с кем! (совпадение, предвиденье)! Под конец всевозможных замечаний и переделок сценария, радиоработница вынесла вердикт: не надо придумывать никаких превращений и оживлений Гермеса, нынешние дети (а это был 1987 год) такие реалисты, что лучше сразу брать быка за рога да прямо так и сказать:

 

- Здравствуйте, ребята! У нас тут в студии античный бог Гермес. Сейчас он вам расскажет, как у них в Древней Греции устроена школа и спортивная площадка.

 

От неожиданности я не знала, что и говорить, чувствуя, что самое лучшее - это отказаться от всего и уйти. Когда я пришла вечером к своим друзьям, рассказала Гаяне и её мужу об очередной встрече с журналисткой, они начали громко смеяться. А потом Георгий Владимирович сказал с убийственной иронией:

 

- А если бы она вела передачу о Божиих заповедях, что бы она тогда говорила слушателям?

 

«Дорогие друзья! У нас в студии находится Иисус Христос, и сейчас он расскажет вам, что услышал Моисей на горе Синай, в огне и грохоте молний, от самого Бога, а уж вы соблюдайте: «Не убий, не укради, не прелюбодействуй!» Так что ли? Да, она точно законченная идиотка!» Так как он любил давать обстоятельные объяснения, то продолжил: «У Рембрандта есть сюжет «Моисей со скрижалями законов».

 

- Валечка, закругляйте с ней. Ничего хорошего сделать она Вам не даст, - резюмировала кураторша. И на этом я закруглилась с работой на радио.

 

Кстати, я не слова не сказала про колоритную обстановку мастерской Георгия Владимировича, а она стоит того, чтобы полнее представить наши задушевные чаепития. Это было дощатое сооружение, как двухэтажный сарай, внутри дворика на Васильевском острове, поблизости от Библиотеки Академии и от филологического факультета. И это было главное достоинство подобного жилья. Во всём остальном это было не для простых смертных, а для таких аскетов, как мои друзья. Для книг Георгий Владимирович соорудил оригинальные шкафы из железных громоздких ящиков из-под молочных бутылок (тогда

не было пакетов). Большой стол для чертежей, судя по всему, ночью служил в качестве кровати (другой там просто не было). Как-то я пришла утром, в отсутствие Георгия Владимировича, погулять с собакой (я жила рядом), и Гаяна Галустовна сворачивала матрас с этого стола, то есть принцип был абсолютно диогеновский: без чего можешь обойтись - обходись. Достаточно вспомнить историю с мальчиком, который пил воду из ручья, а Диоген, увидев это, достал чашку у себя из-за пояса, с досадой разбил её, сказав при этом: «О, глупый человек, сколь долго я пользовался этой бесполезной вещью!».

 

Главным убранством жилища были книги, нужные кураторше для лекций. Так как другие их квартиры, в виде комнат в коммуналках, были разрозненны и находились далеко, то это было благо - иметь жильё в центре, рядом с работой.

 

Летом, в отпуске, они жили в другом месте. Помню, не меньше часа я добиралась на трамвае как-то в гости к Гаяне Галустовне в её наследственную комнату. Это был вынужденный шаг жить по-американски: «Мой дом там, где моя работа». Проходили наши дружеские ужины и чаепития в очень весёлой обстановке, мы много смеялись, шутили, было очевидно, что эти неординарные люди выше быта. Так и должно быть у людей интеллекта. Тут же, у наших ног у стола, обитали три-четыре бездомные кошки, подобранные на улице, и даже забавный пёс, помесь дворняги с терьером. Очень добрый и умный, по кличке Пумы - Посейдон. Пумы - потому что Георгий Владимирович привёз

его из Карелии, а Посейдон - за то, что пёсик не боялся воды и добровольно мыл лапы после прогулки на первом этаже, там, где был душ (единственный источник воды в мастерской). Несмотря на такие условия, повторюсь, Гаяна Галустовна выглядела так, как будто только что из ванны! Со стороны обитание моих друзей в таких условиях выглядело временным проживанием, как в экстремальной командировке какой-нибудь. Как известно, нет ничего более длительного, чем что-то временное. В мастерской было своеобразно, но уютно. Какие потрясаюшие истории рассказывал нам Георгий Владимирович на этих наших посиделках: это были пантомимы в лицах! Кураторша неизменно курила, смеялась иронично, одёргивала его, выказывая иногда недоверие. Он, действительно, как маленький мальчик в запальчивости доказывал, что всё так и было в действительности. Сама же она тоже рассказывала мне и нашей группе - девчонкам из провинции, невообразимые истории про великих наших учителей. Так мы впервые узнали, что такое репрессии. Оказалось, что известнейший переводчик Фукидида, Геродота, Ксенофонта, любимейший наш Аристид Иванович Доватур - старейший профессор кафедры - отсидел десять лет как сын врага народа. Ему отказывали передать в тюрьму книги, например, «Царя Эдипа» Софокла, «потому что о царе». Александр Иосифович Зайцев, оказывается, тоже отсидел. Его отца расстреляли в 1937 году. Везде тогда в эпоху тотального психоза мыслились враги. Александр Иосифович был тогда студентом и говорил крамольные вещи, будучи обиженным.

 

- А уж сексотов-то хватало на факультете, - затягиваясь сигаретой, договорила Гаяна.

 

- И не только на факультете, а вообще, в повсеместной жизни, - добавил ее муж.

 

- Тогда так и говорили, что одни стучали, а другие дрожали, что на них настучат.

 

В то же самое время я была дружна с одной чудесной, замечательной женщиной, Анной Григорьевной, которая пережила блокаду. Учась в аспирантуре, я часто жила у неё, у нас были особые отношения. Я была у неё почти на положении приёмной дочери, так она привязалась ко мне. Она тоже рассказывала мне о репрессированных, что из них «душу вынули, а потом: простите, извините, ошиблись, дескать». Но главной причиной заключения ни за что ни про что этих людей, как я поняла, была государственная политика строек: кто бы добровольно поехал на «Беломорканал» и прочие? Вскоре я убедилась, что страх сидит в этих людях, переживших террор государства. Как-то мы с Анной Григорьевной мыли чашки после чая. Она стояла рядом, принимала их и просила ополаскивать холодной водой, всё это происходило на коммунальной кухне. На мой вопрос «зачем?» она досадливо шикнула на меня, сердито махнув рукой. Когда же мы зашли в комнату, она приглушённым тоном объяснила мне, что из крана с горячей водой иногда идёт окалина из труб, но «разве можно говорить об этом на коммунальной кухне?» И тут она сделала мне «страшные глаза». Такие рассказы о тех временах, когда все боялись всех, мне многое объяснил. Мы же, конечно, жили в другую эпоху, истории КПСС, научного коммунизма, лозунгов о всеобщих правах и возможностях, и, разумеется, учебники были переписаны для нас. О том, что они постоянно переписываются и в них часто нет правды, что касается новейшей истории, об этом, тоже шёпотом, говорила Анна Григорьевна, в прошлом учительница французского языка. Лично мне это настолько расширяло кругозор и открывало глаза на мир, что ощущала я себя маленьким Буддой, впервые вышедшим за стены дворца и увидевшим горе людей. А он-то думал, что жизнь беззаботна и бесконечна для всех, простых смертных тоже. Если говорить о других наших великих учителях, то они все были необыкновенными, интересными людьми, просто небожители с Олимпа, во всяком случае, я их так воспринимала.

 

Потом и мне довелось принимать Гаяну Галустовну у себя в гостях, тоже не в шикарных апартаментах, в общежитии, в Волгограде, когда я работала там первый год, в 1981 году. Когда я приехала ближе к первому сентября преподавать в университете, на меня, как водится с новенькими, бросили лекционный курс по античной литературе, о чём по весне разговора не было. Я стала возражать, понимая, что готовить мне его будет некогда (слишком большая нагрузка по латинскому языку предполагалось и на дневном и на вечернем). Тогда заведующая кафедрой, не желавшая сама читать этот сложный курс, придумала компромисс: «Университет новый, может пригласить преподавателя из столичных университетов. Сумеете договориться с кем-нибудь из своих маститых учителей?» Разумеется, вечером я позвонила кураторше. На другой же день её отпустили с кафедры в командировку в Волгоград. У неё как раз вышел учебник по античной литературе в соавторстве с Чекаловой. Еленой Ивановной, написавшей о римской литературе. Иллюстрации в этом учебнике были сделаны Георгием Владимировичем. Державший в руках эту книгу сразу попадал в атмосферу античности, настолько хороши и по классически сдержанны были иллюстрации в ней. Портреты известнейших авторов греческой и римской литературы, философов и политиков расположены как бы на широкой ленте, идущей зигзагом сверху вниз на этой странице, вокруг лаврового венка, от которого расходятся лучи. Читается мысль автора, что все эти личности, с известных барельефов и бюстов античности увенчаны сверкающей славой в веках. Сверху: Гомер, Эсхил, Софокл, Еврипид, Аристотель, ниже - Цезарь, Цицерон, Гораций, Овидий, Сенека.

 

Гаяна Галустовна настолько блестяще читала этот курс, что на вечернее отделение сходились все, у кого не было своих занятий. Это был мастер-класс для многих лекторов различных гуманитарных дисциплин. А вечерами в общежитии, когда мы собирались за ужином, есть было почти нечего. Это был 1981 год, летом случилась засуха, на полях всё погорело. На полках была лишь мойва, жареная или мороженая, да килька в томате в банках. Ни молока, ни яиц, ни масла, ни колбасы, ни картошки - ничего! И Гаяна Галустовна неизменно говорила: «Сволочи (это она о коммунистах), до чего страну довели! Лучше где-нибудь на Невском было бы поменьше иллюминации, дa зато в провинции было бы чего кусать».

 

Так добры были наши учителя к нам при жизни, что можно сказать, мы держались одной семьёй. Все заботились друг о друге. Когда я писала диплом на пятом курсе под руководством Чекаловой Елены Ивановны и приезжала к ней домой, мы могли засиживаться допоздна, помню, она как-то не отпустила меня на метро, а постелила постель в рабочем кабинете мужа на кожаном диване.

 

В аспирантские времена мы сдружились с Натальей Дмитриевной Численко. Ей было одиноко, один сын уехал в США, с другим тоже не было тёплых отношений, и она была рада встречаться с Анной Григорьевной, когда я их познакомила. Часто они гуляли в Парке Победы на Московском проспекте, а позже Наталья Дмитриевна приезжала к ней уже без меня. Мне она подарила женственный, вязанный крючком джемпер ручной работы, теплого белого цвета. «Валя, ты выглядишь в нём очаровательно!» - воскликнула Анна Григорьевна, когда я примерила его, они обе с умилением смотрели на меня.

Наш любимый «грек» — Александр Константинович Гаврилов приехал на кафедру (он тогда уже работал в «Греко-латинском кабинете») специально, чтобы проверить мою готовность к экзамену по специальности. Человек необычайной эрудиции, обаяния и остроумия. Он нас учил древнегреческому с первого курса, потом читали с ним авторов. При всей любви к нам экзаменовали по всей строгости. Эту страховку предприняли, разумеется, Гаяна Галустовна и Наталья Марковна Ботвинник - лаборант кафедры. Юмор Натальи Марковны часто был вкупе с иронией и даже сарказмом, но она была человеком

здравого смысла, и к её советам прислушивались. Например, она говорила удручённой Гаяне Галустовне: «Гаяна Галустовна, Вы как вчера родились. Если уже были подлые выпады со стороны этой дряни в адрес девчонок, то чего удивляться, что она шантажирует Вас?» - И мы с Гаяной Галустовной начинали смеяться. «Вчера родилась! Действительно, не вчера», - продолжала она уже весело. А если ещё входил Юрий Владимирович Откупщиков, и вовсе вскоре заливисто хохотал, увидя нас троих: «Как здорово у нас на кафедре - приходишь, а тебя встречают три Грации!»

 

Иногда в бурной полемике проходили доклады на заседании кафедры. Точка зрения докладчика иной раз раскалывала кафедру на два лагеря. Эмоции выплёскивались через край! Но это был такой высокий дух научной мысли, духовности и культуры этих людей, что назвать ауру той жизни кафедры можно словами Цицерона «quanto auro stellatur» («она была усеяна, как золотыми звёздами»). Нам посчастливилось учиться у этих уникальных людей. В девяностые годы они вдруг стали уходить один за другим, и кафедра стала совершенно другой. Горько это было видеть и осозновать, когда я приехала в последнюю командировку в 2004 году. Свет их любви, наших великих учителей и больших учёных, идёт до сих пор, мы это чувствуем. И они не уйдут навсегда, пока мы будем помнить о них и молиться о Царствии Небесном для тех, кого нет среди нас,

 

«По волне моей памяти» о 70-80-ых

 

Говорить о периоде конца 70-ых, когда я начала работать как молодой специалист в Тюменском университете, вспоминать не хочется, это как «тёмные века» в истории. Такой был период тяжёлый, столько было работы с первых дней, с утра и до ночи, в две смены со студентами дневного отделения.

 

А в зимнюю и летнюю сессии добавлялись ещё и заочники. Это был нескончаемый поток, и всё это за зарплату в 120 рублей! Конечно, было совершенно очевидно, что некоторые живут далеко не на зарплату, пользуясь своим положением, гребут под себя и деньги, и услуги. Как, например, секретарь парторганизации университета. Он подходил ко всем подряд, курируя каких-то своих «знакомых», якобы больных, для того чтобы прийти сдать зачёт по предметам сессии. Имидж у партбосса был «рубахи-парня», с неизменной улыбкой. В его крупных ладонях с короткими пальцами было не менее десяти зачёток в каждой. Чертыхаясь в душе, презирая свою деликатность, сродни «гнилой интеллигентности», как это называла Гаяна Галустовна, делаешь скользкий шаг, ставя зачёты неведомо кому и неведомо за что, сводя на нет свою принципиальность по отношению к другим.

 

Потому что так делали все! Никто не возражал. А у студентов, наверное, точно «крышу»-то сносило от такой шизофренической раздвоенности преподавателя: он суров, как монстр, ко всем, и вдруг, кто в глаза не видел экзотического предмета, прилетел на сессию с опозданием, будучи северным лётчиком, уже с зачётом!

 

Отчасти толкал меня на этот шаг и мой бывший муж, у него были свои резоны помогать этому человеку манипулировать мной… Позже, спустя время, видя во всём непорядочность соседа-взяточника, секретаря парторганизации университета, я прекратила общение с этой семьёй. Когда я приехала в 1978 году в командировку в родной Ленинградский университет и Георгий Владимирович Пионтек спросил меня, не предлагают ли мне в Тюменском университете вступить в партию, я с возмущением ответила, что я слишком порядочно работаю и взяток не беру, а если бы предложили, то я бы очень оскорбилась. Кураторша, иронично курившая, засмеялась.

 

Сама Гаяна Галустовна тоже была секретарём парторганизации филологического факультета ЛГУ, и, кроме одних только нагрузок по общественной линии и уплаты взносов она ничего не имела. Но она понимала, что некоторые вступили в партию из корыстных соображений. Больших бессребреников, чем мои великие учителя, трудно найти. Привилегиями пользовались в стране, видимо, не простые коммунисты, а члены обкомов и руководители предприятий.

 

Когда я рассказывала им, что в магазинах вместо мяса продаются почему-то оскобленные до блеска кости, Георгий Владимирович, с его юмором, говорил, что во времена их молодости в провинции продавались головы и хвосты, а сейчас, по-видимому, вывели новый сорт животных, состоящий из одних костей!

 

P.S. Я не ставлю цели шельмовать кого-либо в этой книге, лишь помочь молодым лучше представить новейшую историю. Недавно в ТВ-программе ни не смогли ответить на вопрос, сколько стоил один доллар в 1971 году? (60 копеек и пять лет с конфискацией для тех, кто их покупал!)