© 2019. Творчество архитектора-художника Георгия Пионтека. Сайт создан на Wix.com

Петербург для меня – и Пионтек. Его мастерскую на набережной Макарова подожгли (он был уверен в этом), и почти год он пытался выжить на пепелище, живя под декабрьским небом и укрывая полиэтиленом немыслимые сокровища: книги, картины, обгоревшие наличники каких-то редчайших образцов почти осколков зодчества Севера, разрозненные кипы зарисовок, коллекцию вымирающих видов насекомых, ставший хаосом мир, собиравшийся им на протяжении всей жизни, охватившей и конец гражданской, и голод 30-х, и войну с фашистами (он безошибочно называл впоследствии фашистами тех, кто уже к концу 90-х оказался у власти) и перестройку, и надвигавшуюся глухоту миллениума. 
 

Гаяна Галустовна – читавшая античность в ЛГУ, наверняка тоже осталась легендой у себя, на филфаке университета. Мне довелось застать ее лекции, живые, ироничные, она ничего уже почти не видела, но ездила в Смольный читать в канадском колледже и обратно на Васильевский. Упав однажды по пути и так не оправившись.
 

Георгий Владимирович остался в Басковом переулке, впущенный сторожить имущество эмигрировавшего зятя. Но недолго. Он пережил жену только на год. И сейчас, проходя мимо, я останавливаю себя от желания подняться и позвонить в дверь, где в причудливом беспорядке Георгий Владимирович готовился к битве с жизнью, рассаживая в песке лук (живые витамины!), еще какую-то зелень, запасая между рам капусту даже квася ее в банках, дав жизнь туче дрозофил. Гаяна Галустовна еще долго находилась дома, урной с прахом, потом и он, так же стоял, дожидаясь с лета 2005-го почти год разрешения каких-то земных проблем, связанных с подзахоронением. 

 

А где-то в Израиле единственная дочь и внучка, тайком от отчима отправлявшая деду письма с безупречным слогом и глубиной совсем не свойственной ребенку 10 лет, с извинениями, что она не знает адрес, куда ей можно написать, потому что паранойя отчима воображающего что девочку отсудят и увезут в Россию (два немощных старика!!!) связывала ее страхом, религиозными обетами и черт те какой чертовщиной, боровшейся с тоской по самым близким людям. 


Он очень хотел приехать в Туву, вынашивал безумные (но по сравнению с настоящим безумием Пор-бажыном абсолютно бескорыстные) планы огромного эко-музея под открытым небом. Получив известие о кончине Пионтека, я призналась Васе (Сергею Васильеву), что сокрушаюсь о нем, даже не как об ученом, о художнике, о пытливом исследователе, честнейшем человеке, а как о Мужчине, умном, красивом, мужественном (хотя он тушевался от матов слесарей) за которым и с которым следовало бы идти, зажмурившись от полного доверия. Хоть куда. И мое самое большое сожаление – несовпадение с ним во времени. Петербуржец Пионтек - плоть этого города. Я о том, что убийцы с бритыми головами пройдут как инфлюэнца, как проходили и выветривались те, кто стучал, доносил, выживал, убивал, а все равно помнят не их, а шепот Мандельштама, вслушиваются, не такими ли были последние шаги Хармса, беспечно уходившего в навсегда, запрокидывают голову, чтобы вглядеться, что мог видеть ИБ, вдруг остановившись на углу у своего дома. 

Петербург для меня – и Пионтек...

(воспоминания журналиста Саяны Монгуш)