© 2019. Творчество архитектора-художника Георгия Пионтека. Сайт создан на Wix.com

"Переписка с коммунистами зарубежными..."

Мы решили направить письмо с поздравлением югославским пионерам. Но как направить, когда мы не знаем адреса? Смешно, теперь, когда существует интернет, и все образованные люди, а я вот такой был уже взрослый вполне человек, закаленный вроде трудом, был удивительно наивным. Я, значит, стал искать, как написать пионерам. И однажды на улице я увидел человека, брюнета, который говорил с некоторым акцентом. Я спросил: "Вы не из Югославии?" Он сказал: "Да, я из Югославии" Я сказал: "Вот мы хотим поздравить пионеров Югославии. Как?" Он сказал: "Вот напишите прямо товарищу Тито. Я передам".

 

Так развилась идея послать телеграмму, которая звучала так: "Председателю Совета министров маршалу товарищу Иосипу Броз Тито. Дорогих товарищей пионеров Югославии сердечно поздравляем с праздником - днем Югославии. Пионеры 306 дружины". Ну, собрали по копейкам деньги, основные я внес, хотя тогда телеграммы стоили дорого, но тем не менее, я хотел, что бы каждый внес кто копейку, кто две, кто три, десять, пятнадцать, кто-то двадцать там копеек. Вот так мы набрали деньги и послали туда телеграмму.

Долгое время никакого ответа. Но тут однажды вдруг к нам принесли телеграмму… Телеграмма ходила по классу, каждый мальчик подержал ее в руках. Это был огромный для нас праздник. Кто-то даже читал, по-видимому, в буфете, она была облита чаем, мы ее сушили, потом ее окантовали ее в красную такую замечательную рамочку. Это было вообще удивительно, это было без разрешения. Сейчас трудно это представить: на такие вещи требовалось тогда обязательно разрешение Обкома.

 

Но все прошло нормально. Когда я позвонил в Горком… послышалась такая брань: "Да кто вам разрешил, да вы знаете, что это значит, да вы знаете, чем это вам грозит!" Я говорю, перебил ее: "А сегодня мы получили ответ от товарища Тито" - "Ах! Поздравляю!" Это было столько в ее голосе радости… В общем, наша дружина получила всеобщую известность, на всех выступлениях ее отмечали. Я вспоминаю, что в рапорте Ленинградского комсомола наша дружина была упомянута, мол, пионеры такой-то школы достигли таких высот, что вот даже началась переписка с коммунистами зарубежными…

 

 

 

Без галстука

 

Тогда было рекомендовано галстуки не носить, ограничиться только значком, а я сказал ребятам, что галстуки могут не носить только те, кто получил двойки, ибо они позорят тем пионерию. Кроме того, у меня получилось такое любопытное приветствие. Отдавали салют и говорили такие слова: "Будь готов!" - "Всегда готов!" Мне слово "салют" было непонятно, я не знал, что salve по-латыни значит "Будь здоров!" И я решил дать новое, мы говорили: "За коммунизм!", а отвечавший: "Вперед!" Любопытный такой случай произошел со мной я пошел под душ в бане, естественно обнаженный. Подходит ко мне мальчик, тоже голый, отдает мне салют и говорит: "За коммунизм!" Я был совершенно растерян. Ну и сказал: "Разве можно отдавать салют без галстука?" - "Ой, извините"...

 

 

 

Подпольная организация против Сталина

 

Часто общаясь с другими пионервожатыми, я решил пойти и сказать депутату школьного совета по нашему избирательному округу Чернецову, первому секретарю Обкома комсомола рассказать о тех сомнениях, которые меня в то время одолевали. Кстати сказать, не только меня. Я знаю, я встречался с замечательными комсомольцами университета, которые мечтали о преобразовании конституции и возвращении Советского Союза на настоящие социалистические рельсы. Идеальные социалистические рельсы. Ну вот. Я, естественно, пошел к нему и поделился своими сомнениями, как с коммунистом, как с человеком старше меня, опытнее.

 

Он меня внимательно выслушал, а потом спросил: "А кто, кроме вас, так думает?" Я был наивен, естественно, говорю: "А сколько вам назвать? Все так думают" - "Ну хотя бы пять человек". И я назвал четверых моих друзей, пионервожатых, работавших в других школах… Он поблагодарил меня… Я по наивности не знал, что мне туда не положено ходить, потому что я свято верил в конституцию и демократию, социалистическую демократию как высшую форму демократии…

 

Через два дня был пленум. Пленум тогда собирался просто: телефонов ни у кого не было, существовала система так называемых пионерских шестерок, ну даже пусть были комсомольские, сообщали своим друзьям, и даже не друзьям, а шестерым близлежащим. Тем не менее, этот пленум состоялся, на этом пленуме встал вопрос о воспитательной работе в школах. Доклад делал секретарь райкома Смирнов, фронтовик, коммунист, старше нас, естественно. Доклад был такой, ну, нормальный, политический. Потом был перерыв…

 

И вот этот Смирнов говорит: "Ты мне нравишься, и твоя работа мне нравится – это пример для всех. Кем ты хочешь быть?" Я тогда честно говорю: "Я еще колеблюсь между химией и архитектурой". Я очень люблю стекло и мечтал строить из стекла дворцы. Помните у Чернышевского: алюминий и хрусталь, алюминий и хрусталь - вот эта идея мною из четвертого сна Веры Павловны овладела, да так, что я заболел химией. Мечтал я и об архитектуре, и о ботанике мечтал. О чем я только не мечтал, и, конечно, быть космонавтом и летчиком… Я мечтал о таких великолепных, интересных вещах и колебался, но… открыл главную свою мечту, что я мечтаю бороться за победу социализма и коммунизма. Тогда была замечательная песня "Комсомольский марш" на слова Безыменского, в котором были такие слова: "Нас мильоны, смелых, дружных, если нужно молодым, если надо, если нужно, мы и юность отдадим, мировой союз республик, коммунизм построим мы"

 

Я говорю: "Да я мечтал бы поехать за границу, бороться за коммунизм, а прежде всего хотел бы поступить в школу, которая была когда-то при Коминтерне, чтобы сначала овладеть языками, знаниями, а потом поехать за границу".

Вроде бы все хорошо, но… Перерыв, он выступает с заключительным словом, хвалит работу нашего района комсомольскую, но, говорит, вы знаете, есть у нас и недостатки, нам нужно быть бдительными. И говорит следующее: "Вот я сейчас в перерыв разговаривал с одним комсомольцем (да вы его все хорошо знаете!), который мне сказал, что он мечтает создать подпольную организацию для борьбы против товарища Сталина. Это в то время, когда товарищ Сталин столько делает для нас, советской молодежи, когда он так заботится о каждом из вас!" И тут началось невообразимое, все стали кричать, требовать: "Кто этот человек? Кто?". В их числе, конечно, и я, потому что я никак не мог подумать, что речь идет обо мне. Он говорит: "Да я не скажу, не надо, он знает, о ком я говорю" Но, тем не менее, все стали кричать, и он прервал крики и сказал: "Это Пионтек!"

 

Я был потрясен. Но зал опять стал кричать: "Не может быть, мы же его знаем!" Я вскочил и попросил дать слово, но в это время Киселева сказала: "Есть предложение закрыть пленум", и пленум завершил свою работу. Я был потрясен. Прошло еще два дня, и нас вызывают к первому секретарю обкома комсомола Чернецову. На том заседании присутствовал Кирилл Никифорович Курденков, председатель ленинградской организации, секретарь горкома…

 

Там я выступил очень мягко, в деликатной форме, сказал, что вот это и это не так, что нужно поставить по-другому дело пропаганды, что если дело пойдет таким образом, будет двоякая мораль, то это воспитает ханжей, воспитает перевертышей, что рано или поздно это может кончиться катастрофой для нашей идеи, замечательной, такой лучезарной, зовущей, прекрасной идеи коммунистического строительства. Ну и что это работает, кроме всего прочего, и против интернационализма и настоящего патриотизма. Вот такая, так мне казалось, так мне кажется и теперь, политика как бы страусиная - стараться замечать не настоящие коренные недостатки, а те, последующие и производные от них вещи.

 

После меня выступили мои друзья, которые очень резко сказали и поддержали меня. Они приводили конкретные примеры искажений, нарушений и устава, и Конституции, и так далее. Кирилл Никифорович Курденков, Алевадная, фамилию которую я раньше не называл, сидели в таких мягких черных креслах, причем я заметил, что у Кирилла Никифировича Курденкова ногти были абсолютно белыми. Алевадная сидела абсолютно обескураженная, а Чернецов после моего и их сообщений сказал: "А как думаете вы?" - и обратился к тем, которые были приглашены нам в оппозицию.

 

Что касается тех, вторых приглашенных, то они камня на камне не оставили от того, что у нас делалось, то есть было подвергнуто уничтожающей критике все, что было сделано. Еще более острой, чем те пять человек, которых пригласил я. Мне даже стало немножечко не то чтобы обидно, а как-то странно слышать, как это так, они говорят, в общем, почти так, как я думал. Я просто то ли не осмеливался, то ли посчитал себя даже в этом соглашателем и вообще ругал себя последними словами, что у меня не нашлось сказать того, что я думал, но боялся сказать.. Чернецов после этого, внимательно выслушав всех, сказал: "Спасибо товарищи, вы, конечно, правы, ну а что касается Пионтека, то мы еще с ним разберемся. Вот завтра состоится бюро райкома комсомола, на котором будет решена его судьба"…

 

Бюро постановило: в связи с рядом обстоятельств старшего пионервожатого 306 неполной средней школы Пионтека освободить от занимаемой должности... Я был уволен из школы, а вскоре и отчислен из вечерней школы рабочей молодежи, которая находилась на Бородинской улице в помещении 308 средней школы им академика Павлова, где когда-то, в 36 году, я поступил в первый класс…

Я вспоминаю, как после заседания у Чернецова, решения бюро Фрунзенского райкома, я попал снова во Дворец пионеров. Я помню эту прекрасную анфиладу Аничкова дворца, по которой я шел от парадной лестницы к тогда еще театральному залу. Навстречу мне шли мои друзья, как мне когда-то казалось, старшие пионервожатые, комсомольский актив города. Но, увидев меня издалека, ну все, можно сказать все без исключения, стыдливо отворачивались или проходили мимо меня, не замечая. Я был молод, было страшно и жутко: что произошло? Я еще ничего не понимал...

 

Пытаюсь устроиться в школу вечернюю, чтобы закончить ее. Я обошел все ленинградские школы - никто меня брал. Я пошел устраиваться на работу - не берут, Это тогда, когда была острая нужда в рабочих руках. Я в военкомат - нет! Я в школы при военкоматах - нет! Я в военное училище - нет! В дворники - нет! В сторожа - нет! Уже отменена карточная система, мы живем вдвоем на меленькую зарплату моей мамы. Я собирал картофельные очистки, мама делала из них очень вкусные, безумно вкусные котлеты. Мне не хватало на оплату квартиры, керосина, дров (тогда топили еще дровами), на баню, естественно, ну и на минимальное количество продуктов. Надо было что-то делать. Я стал рисовать - оформлять стенгазеты. Тогда было принято в магазинах там обязательно стенгазета. Ну вот, мама там писала заметки, а я рисовал...

 

Так продолжалось несколько месяцев. Во всех моих походах меня сопровождал мой приятель Анатолий Болеславович Чернявский. Сын репрессированного в 37 году геолога, который так и остановил свое образование на пяти классах средней школы, законченных им во время блокады в 41-42 году, и он был свидетель моих мучений…

Пионервожатый, коммунист, идеалист, мечтатель
(Отрывки из воспоминаний Г. В. Пионтека)